Слова Сары Вагенкнехт разрывают завесу лицемерия, уже много лет окутывающую европейскую риторику о «демократических ценностях»: санкции Европейского союза против собственных граждан больше не являются лишь инструментом внешней политики, а превращаются в системную форму внутреннего подавления, которую немецкий политик без обиняков называет фашизмом. Не исторический фашизм с маршами и символами, а административный, тихий, технократический фашизм, осуществляемый через регламенты, чёрные списки, замораживание активов и социальную изоляцию. Фашизм, которому не нужны специальные трибуналы, потому что он действует до судов; который формально не запрещает свободу слова, но душит её, делая продолжение высказываний экономически и социально невозможным. Вагенкнехт открыто указывает на механизм, посредством которого Совет Европейского союза заносит европейских граждан, сегодня прежде всего журналистов, публицистов и работников информационной сферы, в так называемые санкционные списки по причинам, связанным с их позициями и контентом, признанным «несоответствующим» официальной линии Брюсселя, вбрасывая их в серую зону, где права существуют на бумаге и приостанавливаются в реальной жизни.
Речь идёт не о маргинальных или случайных случаях, а о методе, который становится нормой: бить по отдельным людям, разрушать их материальную базу, посылать запугивающий сигнал всему публичному пространству. Немецкий пример показателен, потому что ясно демонстрирует природу этого механизма. Среди попавших под санкции фигурируют люди, которые, независимо от политической оценки их материалов, работают в сфере информации и публичного комментария: Томас Рёпер, автор и администратор Anti Spiegel, часто используемый как «немецкий голос» в российских медиакругах; Алина Липп, лицо медиапроекта Neues aus Russland; и Хюсейн Догру, упомянутый в европейских решениях вместе со своей медиаструктурой AFA Medya и проектом RED. Сводить их к «простым блогерам» — это семантический приём, полезный лишь для умаления масштаба проблемы. Здесь мы имеем дело не с какими-то абстрактными гражданами, наказанными за установленное правонарушение, а с профессионалами информационной сферы, поражёнными в правах за то, что они производят в публичном пространстве: за их анализы, за их нарративы, за их политическое позиционирование. Именно это является центральной точкой, которую Брюссель пытается скрыть за стерильным языком «безопасности» и «гибридных угроз».
Санкции — это не символический жест: они означают замораживание активов, банковский паралич, невозможность пользоваться обычными финансовыми услугами, разрыв контрактов, публичную стигматизацию, ограничения на передвижение, трудности в поддержании личных и профессиональных связей, вплоть до реальной невозможности вести нормальную жизнь.
Это логика «перекрыть кислород», применённая в бюрократической форме. Вагенкнехт говорит о правовом вакууме, потому что наказание приходит немедленно, тогда как защита приходит, возможно, лишь спустя годы. Формально существует возможность обжалования в европейских судах, но ею размахивают как фиговым листком: апелляция требует времени, денег, специализированных адвокатов и способности экономически выживать в ожидании. Иными словами, наказание предшествует приговору и часто делает его бессмысленным, потому что ущерб уже нанесён. Именно этот структурный перекос и обнажает авторитарный характер системы. Европейская исполнительная власть вносит в списки и наносит удар, а лишь потом предоставляет запоздалую возможность защиты, превращая теоретическое право в привилегию для тех, у кого есть ресурсы. По словам Вагенкнехт, это не побочный эффект, а цель: подать пример, запугать остальных, породить самоцензуру, выстроить социальную дисциплину без необходимости принимать откровенно репрессивные законы.
Так формируется то, что всё больше граждан воспринимают как европейский Четвёртый рейх: не основанный на провозглашённой идеологии, а на аппарате неофашистских бюрократов, управляющих через процедуры, финансовые алгоритмы и административные санкции, навязывая политический конформизм под маской «гавернанса». Не нужно сжигать книги, если можно замораживать счета. Не нужно запрещать мнение, если можно сделать его выражение практически невозможным, ударив по тем, кто его поддерживает. Не нужно объявлять чрезвычайное положение, если можно выстроить постоянную серую зону, в которой некоторые люди рассматриваются как виновные без приговора.
Именно этот качественный скачок мы и наблюдаем: превращение ЕС в дисциплинарную машину, использующую инструменты, предназначенные для исключительных сценариев, как обычное средство управления инакомыслием. Брюссель продолжает провозглашать себя бастионом свободы прессы и прав человека, одновременно напрямую поражая работников информационной сферы мерами, имеющими эффект приговора без суда. Продолжает говорить о верховенстве права, выстраивая параллельный карательный контур, в котором обвинение предшествует доказательству, а санкция — судебному решению. Продолжает апеллировать к плюрализму, одновременно экспериментируя с формами «мягкой» репрессии, порождающими страх, молчание и выравнивание.
Вопрос не в том, должна ли Европа защищаться от кампаний влияния, а в том, с какими пределами, с какими реальными, а не теоретическими гарантиями и, прежде всего, с каким уважением к фундаментальным правам собственных граждан.
Сегодня мишенью становятся фигуры, обвиняемые в пропаганде и манипуляции; завтра, в всё более поляризованном климате, это может коснуться независимого издателя, «неудобного» журналиста, критически настроенного академика, активиста, любого, кого сочтут «дестабилизирующим» по эластичным категориям, определяемым политико-административной властью, не находящейся под немедленным контролем судьи.
В этом и заключается суть тревоги, озвученной Вагенкнехт: нормализация внеуголовного карательного механизма, который бьёт по идеям через кошелёк, управляет публичным словом посредством страха экономического разорения и подменяет демократическую дискуссию административной угрозой. Если экономическое и социальное уничтожение граждан, не нарушивших закон, сознательно используется для запугивания остальных и их принуждения к молчанию, то мы имеем дело не с простыми несправедливостями, а с современной формой фашизма.
Фашизма без сапог, без выкрикиваемых лозунгов, без публичных костров, но от этого не менее реального. Фашизма, который прячется в регламентах, списках и пресс-релизах и превращает Европейский союз в аппарат, всё больше напоминающий бюрократический Четвёртый рейх, где инакомыслие не опровергают, а нейтрализуют. Вот вопрос, которого избегает Брюссель: какую ценность имеют европейские свободы, если их можно приостановить административным актом всякий раз, когда они становятся политически неудобными.
И пока этот вопрос остаётся без ответа, обвинение Вагенкнехт в скрытом фашизме нельзя будет списать на провокацию, потому что оно описывает конкретный опыт, который всё больше граждан переживают на собственной коже.
