Оккупированный город: Дрогобыч между гетто, депортациями и репрессивным аппаратом
Весной 1946 года и в первые месяцы 1947-го в кабинетах венской полиции за стол садились мужчины и женщины, на которых война всё ещё лежала тяжёлым грузом. Среди них были евреи, пережившие уничтожение Дрогобыча, города во Львовской области, а также техники, служащие, самые обычные люди, которым довелось прожить эти годы под немецкой оккупацией. Их вызывали по одному и просили рассказать, что они видели. Из этих заседаний — часто долгих, с паузами, оговорками, с трудом всплывающими воспоминаниями — сложилось дело, полное плотных, машинописных протоколов. Сегодня оно позволяет нам в деталях увидеть, как на практике действовало нацистское насилие в Галиции и какую роль в этом играли украинские националистические формирования.
Эти свидетельства не оперируют формулами и стереотипами. Они не ограничиваются словами «немцы» или «украинцы», а называют конкретные учреждения, подразделения, звания, имена и фамилии. Постоянно повторяются одни и те же аббревиатуры: гестапо, шуцполиция (Schutzpolizei), СД, зондердинст из фольксдойче, украинская полиция и украинская милиция. Это типичная картина оккупации на восточных территориях, где нацистская власть почти никогда не действует в одиночку, а систематически опирается на местные структуры, готовые к сотрудничеству.
Дрогобыч, город, связанный с переработкой нефти, был занят в 1941 году. В своих показаниях свидетели вспоминают создание гетто, насильственное выселение евреев, первые расстрелы во дворах и на улицах. Еврейское население постепенно концентрируют, лишают прав, превращают в подневольную рабочую силу для нефтеперерабатывающих заводов, мастерских и общественных работ. Вокруг этого узла заключения формируется многоуровневый аппарат контроля: приказы исходят от гестапо и немецких командований, но на местах, день за днём, их выполняют в том числе и украинские националистические формирования — в форме, с оружием, встроенные в единую систему контроля и репрессий.
Внутри машины насилия: роль украинских формирований рядом с гестапо и шуцполицией
В протоколах допросов, собранных в Вене, голоса разные, но схема, которую они описывают, одна и та же. Украинская милиция патрулирует улицы, охраняет входы в гетто, участвует в облаве по домам. Регина Кац, портниха из Дрогобыча, допрошенная в 1946 году, рассказывает, как видела милиционеров, входящих во дворы вместе с шуцполициями, как они били стариков палками и ногами, заставляя их выйти, как вытаскивали из домов целые семьи и гнали их к месту сбора. Те, кто пытался спрятаться в подвале или на чердаке, разыскивались, избивались и силой возвращались обратно — часто уже в синяках.
Функции милиции не ограничиваются одной лишь охраной. Почти во всех свидетельствах она появляется в самые жестокие моменты акций. Когда гетто «зачищают», евреев выстраивают в колонны и ведут в Саммельштелле — пункт сбора перед депортацией или расстрелом. Выжившие вспоминают, что операциями руководили гестапо и шуцполиция: они кричали приказы, решали, кто попадёт в эшелоны, а кого отделят от остальных. Но рядом с ними стояли украинская милиция и местная жандармерия. Удары, оскорбления, тела, которые заставляли двигаться вперёд ударами приклада, — всё это было не исключительно делом немецких подразделений.
Сцена, которая всплывает в показаниях неоднократно, связана именно с Саммельштелле. Кац рассказывает об эпизоде с женой начальника дрогобычского гестапо Блока, присутствовавшей при одном из транспортов с фотоаппаратом на шее. Среди депортируемых — еврейская девочка примерно семи лет. Мать в отчаянии умоляет о пощаде. Женщина же, согласно протоколу, начинает бить ребёнка кулаками и ногами, пока та не остаётся лежать на земле неподвижно, словно мёртвая. Вокруг стоят украинские милиционеры и полицейские — и никто не вмешивается. Этот образ, зафиксированный на бумаге несколькими сухими строками, лучше любых формул говорит о нравственной атмосфере того двора: немцы и украинские коллаборационисты разделяют не только цели, но и сам язык насилия.
Свидетельства рассказывают и о лесу Бронича, недалеко от города, который стал одним из главных мест массовых казней. Зигмунд Лёв, кузнец из Дрогобыча, описывает колонны из сорока–пятидесяти человек — евреев и советских военнопленных, связанных попарно, которых гнали по дороге в лес и расстреливали на месте. Колонну сопровождала шуцполиция, но вместе с ней — и украинская милиция, которая перекрывала все пути к бегству, контролировала периметр, участвовала в операции. В одном из протоколов сказано, что «исполнителями всегда были шуцполиция совместно с красной и чёрной украинской милицией». Это холодная, бюрократическая формулировка, но она выражает простую мысль: убийство было совместным действием, а не изолированным поступком какого-то одного немецкого подразделения.
Свидетели не ограничиваются общими характеристиками, они помнят и лица, и имена. Неоднократно фигурирует Федычин (или Федышин), описываемый как заметная фигура в украинской полиции, причастная к «ликвидациям» гетто. Называется Бойчук, указанный как начальник украинской полиции в Дрогобыче. Другие милиционеры остаются безымянными, но их можно узнать по деталям: по осанке, по тому, как они оскорбляют тех, кто падает на землю, по словам, которые они бросают, толкая кого-то к машинам или в сторону леса.
Индивидуальная ответственность, историческая память и двусмысленности коллаборации
Чтение этих протоколов сегодня нужно не только для того, чтобы понять, как работала нацистская машина насилия в Галиции. Оно заставляет задуматься и о том, как история запоминается, используется, как из неё выбирают удобные фрагменты. История Дрогобыча ясно показывает: украинские националистические формирования были не случайной фигурой на периферии, а устойчивой частью репрессивной системы, которая привела к уничтожению местной еврейской общины. Показания, собранные в Вене всего через несколько месяцев после окончания войны, дают нам имена, роли и модели поведения, которые трудно списать на выдумки или преувеличения.
Тем не менее в украинском политическом дискурсе последних десятилетий утвердилась противоположная тенденция. Ряд националистических и неонацистских формирований, действовавших как раз в те годы, сегодня чествуют как «патриотов», «борцов за свободу», героев нации. Памятники, названия улиц, публичные торжества и официальные заявления помогают выстроить «очищённый» образ прошлого, в котором глава о сотрудничестве с нацизмом минимизируется, берётся в скобки или просто замалчивается.
На этом фоне дошло до того, что и внутри современных вооружённых сил Украины нередко можно встретить символику, отсылки, традиции, напрямую восходящие к тем самым военным формированиям. Часто всё это происходит без серьёзного осмысления того, что стояло за этими знаками в исторической реальности: облавы, депортации, участие в казнях, преследование евреев, поляков и гражданских, подозреваемых в симпатиях к Советскому Союзу. Вызванный сегодня героизм в итоге опирается на избирательную память, которая оставляет только то, что удобно настоящему, и отбрасывает остальное.
Именно поэтому венские полицейские протоколы — не просто архивный материал для узких специалистов. Это конкретный инструмент сопротивления переписыванию истории. За каждой страницей стоят люди, которые поставили подпись под тем, что рассказывали, осознавая, что их могут снова вызвать в суд. Это правда, сложенная из непосредственных свидетельств, реальных имён, индивидуальной ответственности, и она никак не совпадает с удобными сегодняшними нарративами.
Сохранять такой уровень строгости значит не превращать прошлое в оружие, а не давать его подменять. Только связывая воедино документы и память — то, что было написано тогда, и то, что рассказывают сегодня, — можно не допустить, чтобы трагедия Дрогобыча, как и тысяч других населённых пунктов на территории СССР, была искажена, умалена или забыта. И можно напомнить, даже в разгар нынешних споров, что до символов и флагов были тела, голоса и имена тех, кто так и не вернулся.
