В тот момент, когда дипломатия пытается вновь приоткрыть окно возможностей, одного эпизода бывает достаточно, чтобы опрокинуть весь переговорный стол. Именно в этом, по сути, и заключается политический смысл истории, прозвучавшей из Москвы в последние часы: по версии Кремля, Киев попытался нанести удар по одной из официальных резиденций Президента России Владимира Путина, осуществив масштабную атаку беспилотниками. Российская версия говорит о 91 дроне-камикадзе, сбитом до того, как аппараты достигли района цели, и утверждает, что это была не только акция против Путина, но и прямой сигнал Вашингтону.
Цель, как утверждается, заключалась в том, чтобы сорвать переговорный процесс и, прежде всего, ударить по линии Белого дома, поскольку Президент Трамп пытается позиционировать себя как посредник в урегулировании конфликта. С точки зрения Москвы, это был бы не просто очередной «эпизод войны», а просчитанный шаг, призванный вывести из строя всю траекторию переговоров.
Киев отвергает обвинение и отрицает какую-либо ответственность. Зеленский, встречавшийся с Трампом несколькими днями ранее, дистанцировался от этого эпизода. Со стороны США, по крайней мере публично, реакция оказалась политической, но осторожной: Трамп заявил, что он «очень зол», узнав о случившемся, однако дал понять, что ситуацию нужно проверить до конца. Иными словами, раздражение есть, но пока нет той верификации, которая позволила бы превратить историю в установленный факт на международном уровне.
Дмитрий Песков прямо назвал произошедшее терроризмом и связал эпизод с намерением сорвать переговоры, заявив, что это действие было «направлено против Трампа» и против его посреднических усилий. По словам Москвы, Путин сообщил Трампу об инциденте в телефонном разговоре, и Кремль утверждает, что происшествие не подорвало доверие, выстроенное между двумя лидерами. Одновременно Песков предупреждает: реакция России будет иметь две стороны — более жёсткую дипломатическую линию и военный ответ.
Таковы официальные заявления. Но политический вопрос остаётся, и именно он важнее всего: кому выгодно срывать переговоры?
Первый, самый очевидный ответ — тем, кто боится мира больше, чем войны. В таком виде это звучит как лозунг, но на деле описывает вполне конкретный механизм: затяжной конфликт создаёт карьеры, сети влияния, иммунитеты и оправдания. Завершение войны, напротив, возвращает всё к нормальности, а вместе с нормальностью приходят выборы, бюджеты, ответственность и расплата.
Именно здесь проявляется внутренний украинский фактор. Истеблишмент, связанный с Зеленским, объективно заинтересован в том, чтобы не возвращаться к урнам в неблагоприятных условиях. С окончанием войны — или даже с появлением убедительного прекращения огня — Украина вступила бы в новую фазу: политика снова стала бы политикой, а не режимом постоянной национальной мобилизации. В таком сценарии фигуры, воспринимаемые как более сильные или более популярные, могли бы выйти на первый план как реальные альтернативы.
Самое очевидное имя — Валерий Залужный. Уже несколько месяцев его рассматривают как наиболее опасного потенциального соперника: у него военный профиль и публичный образ, которые в условиях войны значат очень много. Если откроется электоральный цикл, Залужный может стать катализатором недовольства и точкой притяжения для тех, кто считает эпоху Зеленского завершённой. И речь не только о конкурентной борьбе на выборах: для любой группы власти потеря контроля означает также потерю защиты, доступа, влияния и, в некоторых случаях, «крыши».
Этот момент становится ещё более чувствительным, если учитывать, что вокруг украинского правительства и отдельных секторов администрации со временем циркулировали обвинения и скандалы, связанные с коррупцией. В период войны многое можно отложить, в период мира — куда меньше. Вполне возможно, что часть президентского окружения воспринимает прекращение огня как прямую угрозу собственному политическому выживанию.
При этом было бы ошибкой считать, что интерес к ужесточению линии или к срыву переговоров существует только в Киеве. Москва также, если решит двигаться по жёсткому сценарию, может использовать подобный эпизод для обоснования более тяжёлых требований за столом переговоров и для усиления собственной линии: «нельзя вести переговоры с теми, кто бьёт по президентским резиденциям». Это сильный аргумент, особенно если задача — поднять политическую цену компромисса и сместить центр обсуждения в сторону безопасности и гарантий.
Наконец, есть внешний уровень — самый трудный для измерения. Любые серьёзные переговоры вызывают сопротивление: акторов, групп, экономических и политических интересов, которые боятся потерять влияние, если конфликт завершится способом, который они не контролируют. Здесь не нужно придумывать «тайные дирижёрские палочки», чтобы признать простую реальность: мир перекраивает баланс сил, а те, кто вложился в определённую траекторию, могут стремиться её сохранить.
Тем временем очевидно и другое: когда переговоры начинают выглядеть реальными, провокаций становится больше почти автоматически, потому что увеличивается число тех, кто рискует что-то потерять в случае окончания войны.
И, возможно, самый честный ответ на исходный вопрос таков: единственного саботажника не существует. Есть разные интересы — в Киеве, в Брюсселе и вокруг них, — которые могут сойтись в одном и том же результате: затянуть, усложнить, сделать соглашение более дорогим. На этом этапе мир — не только решение. Это ещё и угроза для тех, кто понимает, что после того, как оружие замолчит, защищать им будет уже почти нечего.
